Поиск
×
Поиск по сайту
Часть 18 из 93 В начало
Для доступа к библиотеке пройдите авторизацию
Он смотрел на имя, выведенное на первой странице тетради. «Де Врис Мишель». Ему было странно писать это имя, словно оно принадлежало кому-то другому. Мусса никогда не писал это имя и не использовал. Никто никогда не называл его Мишелем. Это было его второе имя, лежавшее мертвым грузом вплоть до сегодняшнего дня. Мусса стал рисовать карандашом петли вокруг крупных печатных букв. «Мишель», – мысленно произнес он, крутя имя у себя в голове. Оно ему не нравилось. Это было его имя и в то же время не его. Сестра Годрик не имела права менять его имя. «Они уважают только силу», – говорил ему отец. Кончилось тем, что Мусса стал водить карандашом по имени, пока не проделал дыру в листе. Имя исчезло. Тогда он вырвал поврежденную страницу и начал писать заново. Он писал крупными печатными буквами посередине листа, стараясь не вылезать за линейки и обводя каждую букву дважды, чтобы выглядела красивее. ДЕ ВРИС МУССА Он почувствовал себя лучше. Это снова выглядело правильно. В конце занятий сестра Годрик велела ученикам сдать тетради. Ребята выстроились цепочкой и по очереди подходили к ее столу. Монахиня открывала каждую тетрадь и проверяла, в нужном ли месте написано имя и выполнены ли задания. Чем ближе оказывался Мусса к столу сестры Годрик, тем быстрее билось его сердце. Наконец подошла его очередь. Монахиня открыла тетрадь и смотрела на страницу, ничего не говоря. Ее лица Мусса не видел, только черный плат ее одеяния и белую кайму надо лбом. Затем сестра Годрик подняла голову, и их глаза во второй раз за день встретились. Мусса переминался с ноги на ногу, но выдерживал ее взгляд. Смотреть в ее глаза было все равно что в глаза отцовских соколов. Глаза у сестры Годрик были узкими, холодными и не имели бровей. Он ничего не мог в них прочитать. Они смотрели Муссе внутрь, туда, куда даже он сам не заглядывал. Класс замер. Чувствуя, что что-то происходит, мальчишки молча смотрели. Не говоря ни слова, сестра Годрик начала вырывать страницы из тетради Муссы. Одну за другой. Она вырывала их и бросала в мусорную корзину возле стола. Когда были вырваны все страницы, в корзину отправилась и обложка. Наконец сестра Годрик заговорила, и ее голос пронзил тело Муссы насквозь, словно осколок льда: – Если, Мишель, ты не начнешь выполнять задания как положено, тебя исключат из этого класса, – сказала она. – И тогда, по воле Божьей и по распоряжению епископа, в будущем году ты снова встретишься со мной. – Я вот думаю, смогу ли я пойти в армию, – сказал Мусса Полю, когда они возвращались домой. На берегу Сены они остановились и стали бросать в воду камешки. Солнце все еще высоко стояло над головой. Мусса был уверен: сегодняшний день – самый длинный в его жизни. Война вряд ли может оказаться хуже школы, а пруссакам стоило бы кое-чему поучиться у сестры Годрик. – Сомневаюсь. По-моему, туда берут с шестнадцати лет. – Поль пустил камешек по воде, и тот несколько раз подпрыгнул, прежде чем исчезнуть. – Целых пять раз! – восторженно произнес Поль. Мусса тоже бросил камешек, предвкушая, как тот запрыгает по воде. Однако сегодня ему не везло во всем, и даже камешек немедленно бултыхнулся вниз. – При такой скорости событий сомневаюсь, что я дотяну до шестнадцати, – горестно вздохнул он. Глава 7 Казалось, эта маленькая деревянная телега не пропускала ни одной выбоины на дороге. Две спицы сломались, и их скрепили проволокой для вязки тюков. Потом не выдержала и починка, которую, в свою очередь, стянули кожаными ремнями. Каждый новый ремонт приближал телегу к полному развалу. Однако пока она тряслась и грохотала, двигаясь по дороге. Ее тянул мул, выглядевший еще хуже телеги. За ней двигались обозные телеги, а за ними – две цепочки по семьдесят три человека. Каждый идущий был прикреплен железным кольцом к цепи. Сама цепь одним концом крепилась к задней стенке последней обозной телеги, а другой волочился по земле, гремя, клацая и вздымая пыль. Впереди колонны ехал сержант жандармерии, а по бокам и сзади – несколько вооруженных стражников. В телеге Жюль сидел один. Он ехал, тогда как другие шли. То было жестоким снисхождением к его рангу. Отделенный от остальных, он приковывал к себе внимание и выглядел чем-то диковинным на дороге из Мо в Париж, по которой сейчас двигалась колонна. Его ноги сковывали железные кандалы. Хорошо еще, что снаружи кандалы не были заметны, однако всякий увидевший его понимал: это такой же арестант, как и остальные. Шалон промелькнул перед ним, как в тумане. Приехав туда с солдатом Делеклюза, он обнаружил, что военный лагерь почти пуст. Основная часть солдат и офицеров гарнизона покинули Шалон, и город являл собой бледную тень того Шалона, каким он был всего несколько дней назад. Улицы опустели и приобрели вполне мирный вид. К жителям вернулась свобода передвижения, которой они какое-то время были лишены. Жюль ожидал быстрого разрешения своего дела; достаточно лишь поговорить с любым здравомыслящим офицером. Он рассчитывал встретиться с командиром лагеря генералом Дюкре – прекрасным человеком, когда-то преподававшим в Сен-Сире, однако генерала отозвали. Заместителем Дюкре был полковник Мерьер, которого Жюль тоже знал, но и он уехал в Орлеан. В лагере не осталось офицеров рангом выше майора Кабасса. Тот Жюля видел впервые и не откликнулся на все протесты полковника де Вриса и уверения в невиновности. Майор прочитал рапорт Делеклюза, повествующий о дезертирстве Жюля, затем перевернул лист и прочитал приписку сержанта, помешавшего ему совершить побег. Кабасс не имел никакого желания ввязываться в историю, которая дальше наверняка станет только отвратительнее. – Отсюда в Париж отправляется арестантская колонна, – сказал майор. – Вас включат в ее состав. Жюль горячо возражал. Чем дальше он окажется от своих солдат, от преступлений, совершенных в крестьянском доме, и от этой части страны, тем труднее будет ему продемонстрировать свою невиновность. Его возражения пропускали мимо ушей. А затем он в полной мере испытал свалившееся на него унижение. Он распинался перед майором, младшим по званию, который должен был бы проявить чувство офицерской солидарности. Однако тот, не дослушав жаркую речь Жюля, попросту повернулся к нему спиной и молча вышел. «Этого не может быть, – думал Жюль, когда его уводили. – Такое попросту невозможно». Сержант, управлявший колонной арестантов, оказался человеком добрым и отзывчивым. Он один проявил к Жюлю должное уважением. Усаживая полковника в телегу и защелкивая кандалы на ногах, он извиняющимся тоном произнес: – Я вынужден это делать, сир. Приказано. – Закончив, сержант протянул Жюлю горсть сигар. – Это скрасит ваш путь, господин полковник. – Благодарю вас, сержант, – ответил Жюль, обрадовавшись сигарам и еще больше обрадовавшись этому мигу проявленной к нему человечности. Они отправились в Париж. Сержант верхом, полковник на телеге, за которой шли арестанты: убийцы, бунтовщики и дезертиры. Колонна двигалась по узкой дороге, тянущейся вдоль берега Марны. Покинув Мо, они через час остановились на ночлег. Пешие арестанты, утомленные и пропыленные дорогой, повалились на землю. Жюль попытался устроиться в телеге. У него была вода, но ни крошки еды. Его это не заботило. Чувство голода осталось где-то позади. В эту предосеннюю пору днем еще было по-летнему жарко, но к ночи ощутимо похолодало. Светила полная луна. Жюль лежал, не в силах заснуть. Время тянулось еле-еле. Несколько раз он садился, закуривал сигару и смотрел на призрачные черные тени, окруженные лунным светом. Его разум находился в смятении. Перед мысленным взором возникали темные безумные глаза Делеклюза. Потом появлялись тела гвардейцев, обильно политые керосином. Он видел убитую малышку, лежащую на материнской груди. Жюль яростно жевал конец сигары. Он ни секунды не сомневался, что справедливость восторжествует. У него есть влиятельные друзья. Гнусная ложь с его «дезертирством» раскроется. Настоящий преступник будет пойман и предан суду. Жюль сам завяжет Делеклюзу глаза и поставит к стенке. Он будет командовать расстрельным отрядом. Он из жалости добьет смертельно раненного капитана. На протяжении долгой холодной ночи он сотню раз видел, как умирает Делеклюз. Наутро, когда солнце начало припекать, к колонне подъехал крестьянин, везший зерно в Париж. Заднее колесо его подводы застряло в опоре моста и было безнадежно сломано. Всякий раз, когда оно поворачивалось, телега с мешками вздрагивала, угрожая развалиться. На мешках лежал раненый солдат с повязкой на глазах. Повязка была грязной и окровавленной, но кровь успела высохнуть. Правая нога солдата заканчивалась чуть ниже колена. – Можете довезти этого парня до Парижа? – спросил у сержанта крестьянин. – Мне с таким колесом дальше никак, а у него там родня. Сержант пожал плечами. Разумеется, его никто не обязывал спрашивать Жюля, но он был вежливым человеком. – Полковник, вы не возражаете? Он поедет с вами. – Ничуть. Укладывайте его. Жюль пододвинулся. Сержант с крестьянином переложили раненого с подводы на телегу. Когда его переносили, парень морщился, видимо, от своих ран, но помогал, как мог. Его положили на дощатое дно телеги. Парень был совсем молодым, бледным, с волосами песочного цвета и белыми ровными зубами. Рослый, сильный, невзирая на боль, он старался улыбаться. Улыбка его была заразительной. Такие люди вызывают инстинктивную симпатию у окружающих. Устроив раненого, сержант забросил в телегу его вещмешок. – Полковник, вас не затруднит подложить это ему под голову вместо подушки? – спросил сержант. – Полковник? – Жюль видел, как парень оцепенел. – Так вы… вы полковник, сир? – спросил он со смешанным чувством почтения и восторга.
Оторопевший парень не знал, как себя вести. Он с усилием поднялся и сел «по стойке смирно», пытаясь определить, в какую сторону повернуть голову. – Отставить, рядовой! Лежи спокойно. Да, я полковник де Врис из Императорской гвардии. Парень даже присвистнул: – Простите, что вынужден вас стеснять, господин полковник. Надеюсь, я вам не слишком мешаю. – Раненый говорил все это искренне, больше заботясь об удобстве для полковника, чем для себя самого. – Черт бы меня побрал, господин полковник, я впервые нахожусь рядом с настоящим офицером! Никого выше капитана не видел. Я про капитана Фроссара, господин полковник. Так и то мы видели его со спины, на лошади. А таких, как вы, даже издали не видели. Рядовые вроде меня – они всегда видят важных людей только издали. – Думаю, я ничем не отличаюсь от обычных людей. Как тебя звать? – Мийяр, господин полковник. Рядовой Этьен Мийяр. Даже повязка не могла скрыть волнения на лице раненого. Кожа у него была еще мальчишеская, мягкая и гладкая. Даже бриться не начал. На подбородке поблескивал пушок. Жюль прикинул возраст солдата: лет шестнадцать или семнадцать. Парень все не мог привыкнуть, что находится рядом с полковником. – Императорская гвардия, господин полковник? Значит, вы видели самого императора? В смысле вблизи? – Много раз. Наша штаб-квартира размещается… точнее, размещалась в Тюильри. – Во дворце? – Да, во дворце. Несколько минут Этьен переваривал услышанное. Преодолевая слепоту, он пытался представить человека, находящегося с ним в одной телеге, человека, видевшего императора, причем не на параде, когда император находился так далеко, что казался игрушечным человечком. – Я очень рад, что еду с вами, господин полковник. Добираюсь на перекладных из Форбака. Я хорошо повоевал. Хочу домой. После ранений меня отпустили. Сказали, теперь от меня никакого толку. Еще сказали: «Если хочешь, добирайся сам». Иначе неизвестно, сколько бы я еще дожидался. Я валялся в палатке. Вернее, возле палатки, когда мне ногу оттяпали. Внутри места не хватало. – Обо все этом Этьен говорил буднично, без тени эмоций. – Господин полковник, вы едете прямо в Париж? Мне туда и надо. Но если вам не туда… я не хочу вас… я просто… – Да, прямо в Париж. Завтра ты будешь там. – Великолепно, – пробормотал довольный парень, чувствуя, что находится почти дома. – Наверное, вас отправили по важному делу, раз послали самого полковника. Вопреки настроению, Жюль улыбнулся наивности парня. Потом, думая над вопросом, содержащимся в утверждении Этьена, он испытал незнакомое доселе чувство, престранное чувство, еще ни разу не посещавшее его. Это было чувство неловкости. Он, полковник, оказался в одной телеге со слепым, изувеченным парнем. И сейчас он не знал, что сказать в ответ. – Мы движемся с колонной военнопленных, – только и мог объяснить Жюль. Этого хватило. Этьен удовлетворился таким объяснением. – Если хотите знать мое мнение, господин полковник, вам бы стоило поубивать их, а не брать в плен. Они же звери. Нас с вами они бы убили, не раздумывая. Парень явно думал, что Жюль сопровождает колонну прусских военнопленных. И вновь Жюль почувствовал жуткий гнет от необходимости врать, от ситуации настолько чудовищной, что ее и не объяснишь. Он не совершил никакого преступления, а этот мальчишка было всего-навсего рядовым. Казалось бы, мнение какого-то солдата не должно его волновать. Но оно почему-то волновало, и он вновь не представлял, что говорить. – Ты куришь? – Когда удается достать, да, господин полковник. Жюль протянул ему сигару. Парень взял ее, ощупал. Сигара была толстой и ароматной. Этьен поднес ее к носу. Лицо расплылось в довольной улыбке. – Благодарю, господин полковник, это чудесная сигара. Жюль зажег ему сигару. Парень блаженно привалился к вещмешку, затянулся и тут же закашлялся. Кашель потянул за собой спазмы боли, перекосившей лицо солдата, но Жюль ничем не мог ему помочь. С минуту Этьен приходил в себя и глубоко дышал, восстанавливая силы. – Извините, господин полковник. Мне давно не доводилось курить такие прекрасные сигары. – Ничего страшного. Следующую будет курить легче. Телега подскакивала на дороге. Каждая выбоина ее сотрясала, и встряска распространялась по всему телу Жюля. С такими неудобствами он еще не ездил. После нескольких часов пути у него ломило спину, руки и ноги. Он догадывался, каково сейчас парню, но Этьен не жаловался. Время тянулось медленно, как и окрестный пейзаж. Колонна двигалась в сонном ритме. Поверхность Марны была сплошь покрыта сучьями и корягами, лениво проплывавшими мимо. Жюль смотрел на реку и разговаривал с парнем. Он обрадовался неожиданному попутчику, помогавшему скоротать время. Он отвечал на вопросы любознательного Этьена, касавшиеся Алжира и Италии, и рассказывал про военную историю. Не привыкший к праздным разговорам, Жюль поначалу говорил неохотно, однако характер у парня был настолько легким, что вскоре полковник расслабился и почувствовал себя вполне в своей тарелке. Этьен жадно слушал, завороженный историями об иностранных походах, о давно умерших генералах и давнишних победах. Он и сам не молчал, с большим энтузиазмом принимая участие в разговоре. Этьен был единственным сыном плотника и уборщицы. Его небогатая семья жила на Монмартре. До вступления в армию он не мог найти себе работу. Став солдатом, он прошел всего трехнедельное обучение, после чего их погрузили в поезд и отправили на фронт. – Я заменитель, – с гордостью сообщил он, и это слово для него много значило; произнося его, Этьен размахивал сигарой в воздухе. – На призыве сын биржевого торговца вытащил «плохой номер». У него была страховка, и я пошел вместо него. – Парень затянулся сигарой, но уже не закашлялся. – Моей матери это принесло полторы тысячи франков. Таких денег она давно не видела, как пить дать. Ей пришлось соврать насчет моего возраста, чтобы меня… – Этьен замолчал и покраснел, поняв, что сболтнул лишнее. – Господин полковник, я знал, что так нельзя, но матери очень нужны были деньги… – Не волнуйся, – успокоил его Жюль. – Твоя тайна дальше меня не пойдет. Как бы то ни было, а ты показал себя храбрецом. Это было довольно распространенной практикой. Если во время призыва кто-то вытаскивал «плохой номер», он мог заплатить другому призывнику, и тот отправлялся служить. Стоило это полторы тысячи франков. Существовали даже страховые конторы, продававшие дешевые полисы тем, кто мог их купить. Всегда находился заменитель, которому требовались деньги, и вопрос воинского долга перед родиной был решен. – Где тебя ранило? – Под Спишераном, господин полковник. Я так думаю. Карт у нас не было. Кто-то говорил, что мы находились в Жифере. Я знаю, там лес. Так что, может, и там. А могло и в другом месте. Мы вечно сбивались с дороги. Бродили, сами не зная где. – Мне знаком лес Жифер. Я там бывал. Жюль проезжал через те места намного раньше, еще до сражений. В лесу было тихо и пусто, и он ничем не отличался от всех других мест, где полковнику пришлось бывать в первые недели войны.
Перейти к странице:
Подписывайся на Telegram канал. Будь вкурсе последних новинок!