Поиск
×
Поиск по сайту
Часть 30 из 48 В начало
Для доступа к библиотеке пройдите авторизацию
– А это твоя ручная обезьянка? Эй, обезьянка, обезьянка! Не обращая на них внимания, Морехшин пристально смотрела на Софу. Та беззвучно пошевелила губами. Застыв в беспомощной ярости, я смотрела на то, как полицейские уводят Софу. – Скажи Асиль, – улыбнулась та. – Она знает, что делать. Пожалуйста, Тесс, не переживай! – Мы тебя вытащим, Софа. – Я постаралась, чтобы мой голос прозвучал твердо. Как только нашу подругу увели, я ощутила в груди ледяной холодок страха. Несмотря на то что я сама предостерегала Софу как раз о таком, я оказалась не готова к тому, чтобы ее схватили прямо у меня на глазах и преследовали. В наш план такое не входило. Прошлепав босиком обратно в комнату, Морехшин тяжело опустилась на груду одеял и подушек, которую использовала в качестве постели. – Ее убьют. – Нет, не убьют. Нет. Нет, здесь дела делаются не так. Завтра мы найдем адвоката. Вот что мы сделаем. Для начала. – Мои слова вырвались дрожащим потоком. – Адвоката… – Морехшин повторила это слово так, словно не знала его значения; или, возможно, знала, но была настроена крайне скептически. * * * По просьбе Асиль Сол нашел одного молодого приверженца Первой поправки[57][Первая поправка к Конституции США гарантирует свободу вероисповедания, свободу слова, свободу печати и свободу собраний (прим. пер.).], который согласился взяться за дело безвозмездно. Сидя в полумраке кабинета Сола, адвокат сообщил нам именно то, чего я опасалась. Люди Комстока отслеживали все брошюры, доставляемые в Нью-Йорк из Чикаго. Также они перехватили несколько статей Софы – в частности, статью о том, что ангелы подарили нам «резинки», потому что секс становится более одухотворенным, когда нет страха забеременеть. Как только информация о контроле рождаемости пересекла границы штата, дело стало федеральным и оказалось в юрисдикции Комстока как специального агента почтовой службы. Адвокат был возбужден перспективой борьбы с цензурой, но, похоже, ему не было никакого дела до того, чтобы вызволить Софу из тюрьмы. Тем временем друзья Софы в газетах обрушились на Комстока кричащими заголовками. КОМСТОК АРЕСТОВАЛ ЖИТЕЛЬНИЦУ ЧИКАГО ЗА НЕПРИСТОЙНЫЕ КНИГИ! ПОЧЕМУ КОМСТОК ЗАКОВАЛ В ЦЕПИ ЭТУ НЕСЧАСТНУЮ ЖЕНЩИНУ? Затем адвокат дал несколько интервью, и вечерние выпуски газет были уже о нем: КОМСТОК ГОВОРИТ, ЧТО ЭТО ГРЯЗЬ, НО ЧИКАГСКИЙ АДВОКАТ НАЗЫВАЕТ ЭТО СВОБОДОЙ СЛОВА! ЗАЩИТНИК ОБЕЩАЕТ БОРОТЬСЯ С КОМСТОКОМ «ДО САМОГО КОНЦА»! Утром на следующий день мы пришли к нему в контору, чтобы узнать, когда Софу освободят под залог. Откинувшись на спинку кресла, адвокат пригладил волосы и посмотрел на нас с нескрываемым удовлетворением. – Дамы, дело продвигается весьма хорошо. Вы читали газеты? – Он указал на лежащие на столе газеты со своей фамилией крупным шрифтом на первых полосах. – Но я не стану вас обманывать. Вашей подруге придется нелегко. Ее перевели в психиатрическую лечебницу округа Кук. Потому что, знаете ли, у нее истерические припадки. Она страдает нимфоманией. Я пристально посмотрела на адвоката Софы, недоумевая, зачем он взялся за это дело, если верит во весь этот бред Викторианской эпохи насчет того, будто все женщины, интересующиеся сексом, страдают психическими расстройствами. Психиатрическая лечебница округа Кук размещалась в кишащем клопами здании в Даннинге, к югу от города, и печально славилась жестоким обращением с больными. – Нам нужно как можно быстрее вызволить ее оттуда! – Это было бы идеально, однако такой диагноз означает, что в первые несколько дней лечения к ней никого не пускают. – Адвокат махнул рукой. – Мне нужно заниматься другими делами, так что загляните на следующей неделе. Затем он попросил подождать еще неделю, а потом еще одну. Наконец Морехшин буквально поселилась перед дверями его конторы, вынуждая его признать, что благополучие его клиентки важно не меньше, чем конституционные законы. Нам потребовалось больше месяца, чтобы вызволить Софу из психлечебницы. * * * В тот день, когда Морехшин привела Софу обратно в театр, над городом висел особенно зловонный смрад. Отходы скотобоен гнили в сточных канавах, и смыть их мог только сильный дождь. Обычно солнечное лицо Софы стало мертвенно-бледным; когда она обнимала нас в чайной перед «Алжирским театром», руки у нее тряслись. – Милая моя! – воскликнула потрясенная Асиль. – Что они с тобой сделали? Морехшин обвела нас мрачным взглядом. – Вы знаете, что делают в подобных местах. – Мне кажется, я видела… настоящий мрак… – Софа говорила хриплым шепотом, словно сорвала голос от криков, от болезни или чего-то похуже. Я сделала заказ. Стулья были железными, жутко неудобными чудовищами, а стол представлял собой шаткий хлам, оставшийся после праздника, однако чай с мятой оказался превосходным. Официантка устроила настоящее представление, разливая его с большой высоты по крохотным изящным чашкам. Нам в лица приятно пахнуло па́ром. Какое-то время мы молча потягивали чай. – Я не могу туда вернуться. – Голос Софы немного окреп. – Понимаю, наша борьба значит гораздо больше, чем одна моя жалкая жизнь, и женщины будущего рассчитывают на нас… – Она схватила Морехшин за руку. – Но я скорее умру, чем буду терпеть это… зло. – Глаза у нее наполнились слезами, и она тряхнула головой, повторяя это движение снова и снова до тех пор, пока Асиль не прикоснулась к ее щеке, пробормотав что-то ласковое. – Сейчас тебе ничто не угрожает. Адвокат говорит, что, если только не будет обвинительного приговора, тебя туда не вернут. – Теперь я понимаю, почему Пенни свела счеты с жизнью. – Окунув палец в чашку, Софа вывела на столе пятиугольник остывающим напитком. – Есть вещи страшнее смерти. И их… много… Очень много.
Мне уже приходилось видеть Софу восторженной и завороженной, пьяной и разгневанной. Однако такой я ее еще никогда не видела. Все ее тело было искажено от ужаса, сосредоточенно на какой-то неясной опасности. Проблема заключалась в том, что в ближайшие месяцы ей не следовало ждать никакого облегчения. Угроза нового заточения в тюрьму оставалась очень серьезной. Наблюдая за тем, как Софа сбивчиво говорит с Асиль и Морехшин, я подумала, что психиатрическая лечебница подорвала ее самосознание. Она не сможет опереться на холодную отрешенность, подпитанную твердой уверенностью в правоте своего дела, которая помогла Эмме Гольдман не потерять рассудок в тюрьме. Софа черпала силы из ритуалов, восхвалявших любовь и общение с людьми. Она погибнет в этой битве, если мы будем вести ее здесь, на таких условиях. Я ощутила во рту горечь желчи. Эта война – эта долбаная дуга истории – уже уничтожила много хороших женщин и стерла свидетельства их существования. Пенни, Беренис, Асиль или Софа – но законам Комстока суждено было просуществовать еще больше столетия. Этот бескорыстный адвокат, назвавший Софу нимфоманкой, удостоится статьи в «Википедии» как борец за гражданские свободы. Меня захлестнуло воспоминание: у меня на глазах девушка падает с большой высоты и разбивается насмерть. Все произошло настолько быстро, что я не успела выкрикнуть ее имя. И вся моя безрассудная храбрость была порождена этим мгновением, этой девушкой, покончившей с собой, которую я тщетно пыталась забыть изо дня в день. Были вещи, которых я не могла изменить, но было и то немногое, что я еще могла исправить. – Софа, нам нужно увезти тебя отсюда. Ты провела несколько лет в Ракму, изучая древние набатейские тексты о женской духовности, так? Оторвав от стола взгляд своих все еще красных глаз, Софа слабо, гордо улыбнулась. – Ну да. – Сколько именно лет ты там пробыла? – Почти шесть. Облегченно вздохнув, я посмотрела на Морехшин. Та медленно кивнула. Сама не догадываясь об этом, Софа уже отбыла «четыре долгих года». – Я немного говорю по-набатейски, – продолжала Софа, – хотя, наверное, глупо говорить, что человек владеет мертвым языком. – Он не мертвый. По крайней мере, не там, куда мы отправимся. Есть безопасная гавань в Набатейском царстве, около двух тысяч лет назад, куда последователи Комстока не смогут добраться. Широко раскрыв глаза, Софа снова залилась слезами. Однако теперь это уже не были судорожные, безнадежные рыдания. Казалось, она изгоняет дьяволов из своего тела. От их возвращения Софа оградилась, просыпав соль сквозь пальцы на свежие следы от ожогов на своих предплечьях. Воспользовавшись организаторскими способностями, Асиль смогла как можно более скрытно переправить нас к черту из Америки. У Сола были знакомые в пароходных компаниях, и он готов был оказать нам еще одну любезность – особенно после того, как Асиль согласилась заняться оформлением прав на песню, когда «Мидуэй» закроется в конце октября. Нам предстояло добраться на поезде до Нью-Йорка, затем приплыть на пароходе в Лиссабон, там сесть на другой корабль, следующий в Тель-Авив. Недавно построенная железная дорога должна была доставить нас из Тель-Авива на восток, в Ракму, находящийся на захваченных Османской империей территориях, в мое время известных как Иордания. Процветающий город Ракму кишел учеными, путешественниками, рабочими и шпионами. Здесь находилась первая Машина из тех, чье обнаружение было задокументировано; ее величественные каменные сооружения насчитывали не меньше четырех тысяч лет. Укрытый горами, окруженный высокими обрывистыми скалами золотисто-розового цвета, город был защищен от нападений извне, но открыт для бесчисленных ручьев, несущих свежую горную воду. За многие столетия инженерная мысль человека направила воду из диких потоков, бегущих по склонам гор, в сложную систему каналов, водопадов и бассейнов, которая орошала сады города, способствуя росту численности его населения. Здешняя архитектура гармонировала с мягким песчаником стен ущелий, окружающих долину; здания уходили вглубь скал, образуя обширные дворцы-пещеры. Величественные фасады вырезались прямо из камня. Многие поколения зодчих создали второй уровень улиц и тротуаров над дном ущелья, к которым вели ступени, петляющие среди остроконечных скал. Как следствие, создавалось впечатление, будто город заполнил ущелье и выплеснулся на его стены. Попасть в это чудо архитектуры и искусства можно было только через узкий проход под названием Аль-Сик, петляющий среди плоских холмов, утыканных сторожевыми башнями. Ни одному захватчику еще никогда не удавалось ворваться в Ракму. На железнодорожном вокзале мы наняли носильщика, чтобы тот доставил в город наш скудный багаж. Когда мы проходили по Аль-Сику, полоски солнечного света озаряли изящные резные двери, окна и фасады, обозначавшие входы в Пещеры архивов, новых и старых. Одни казались скромными и заброшенными, другие были увешаны флагами и охранялись вооруженными часовыми. Здесь было много запрещенного, официальных документов, государственных секретов и непереведенных трактатов на давным-давно забытых языках. В одних архивах содержались противоречивые воспоминания знаменитых путешественников, повествующих о сильно ветвящихся линиях времени, чьих зловещих дуг нам удалось избежать с огромным трудом. В других содержались такие эфемерные труды, как договоры о купле зерна и рабов, составленные две тысячи лет назад, или правила настольных игр семнадцатого столетия. В рукописях древних набатейцев описывалось, как первые жители рыли кельи в каменных стенах, окружающих их укрытое от чужих глаз поселение, – и как они обнаружили, что любые символы, помещенные внутри них, остаются нетронутыми, вне зависимости от того, как изменялась история. Налетали порывы ветра, разрушая Аль-Сик, один микрослой за другим. Рожденные из осадочных пород, скопившихся на дне Мирового океана, эти стены из песчаника восходили к ордовикскому периоду. Розовые скалы Ракму впервые увидели солнечный свет на побережье голого суперматерика Гондвана, медленно дрейфующего в районе Южного полюса. Хотя человечество обнаружило эту Машину первой, на настоящий момент она считалась самой молодой из известных. И только она породила вокруг себя россыпь архивных пещер. Остальные четыре Машины были на миллионы лет старше и заключены в каменные породы, которые образовались полмиллиарда лет назад, в кембрийский период, когда только появились первые многоклеточные формы жизни. Уникальность Ракму поднимала вопросы, не имеющие ответов. Была ли эта Машина более совершенной по сравнению с остальными? Нам достались в наследство технологии древних инженеров, способные создавать и программировать «червоточины»? Машины были созданы одной из ранних форм жизни, давным-давно исчезнувшей? Или это творение внеземных цивилизаций? А может быть, Машины – совершенно естественное явление, но только, чтобы его понять, потребуется еще два тысячелетия геонаучных исследований? Мы сняли уютную комнату на постоялом дворе, пользующемся любовью англоязычных ученых. Из крошечного окошка открывался вид на древний храм Аль-Хазна, чьи тщательно обработанные колонны выступали из грубой поверхности скалы подобно какому-то архитектурному видению. За фасадом скрывались Машина и техники, обеспечивающие ее работу. Мы находились во времени на несколько десятилетий раньше образования Хронологической академии, поэтому здесь путешественникам приходилось иметь дело с бюрократией Османской империи в лице многочисленных чиновников, военных и священнослужителей. Устроившись в комнате, мы немного развлеклись, прогулявшись по городу в поисках места, где можно было бы поужинать. Вечерело, и вертикальные улицы Ракму кишели людьми из самых разных времен и самых разных мест. Высокие украшенные скалы наполовину скрывали закат, заполняя дно ущелья розовыми сумерками, в то время как верхушки минаретов у нас над головой сияли оранжевым. За столиками кафе, которыми были сплошь усеяны улицы, сидели ученые, куря и наслаждаясь сладким черным кофе, а тем временем уставшие после трудового дня чиновники запрыгивали в визжащие вагоны трамваев, расползающихся по окраинам города. Местные жители нынешней эпохи, в европейских и восточных одеждах, двигались сквозь толпы, одетые в полихронологическую мешанину из вискозы, льна, конопли и каких-то непонятных тканей, сотворить которые мог, вероятно, только многофункциональный инструмент. Несомненно, Ракму был самым хронологически пестрым городом в мире и, как оказалось, попал в число немногих мест, где я чувствовала себя дома. Здесь никто даже не пытался делать вид, будто история строго зафиксирована. Да и как это было бы возможно, когда повсюду вокруг Пещеры архивов, свидетельствующие о бесчисленных редактированиях, изменяющих линию времени? За ужином из сочной ягнятины с овощами Софа попросила меня рассказать подробнее о Пещерах архивов. – А нельзя просто определить, где искривилась эта линия времени, изучив то, что здесь оставили другие путешественники? Выявив изменения, мы их отменим. – Быть может, в этих пещерах осталась только ложь! – процедила Морехшин, не выпуская изо рта сигару. – Пропаганда из другой линии времени. – Она начала курить и пристрастилась к мясу, но по-прежнему не притрагивалась к кофе. – Не думаю, что все настолько мрачно, – посмотрела на нее я. – Очевидно, люди предвзято рассказывают о своей собственной линии времени. История полна преувеличений и ошибочных толкований. Но, Софа, без этих пещер я бы никогда не узнала о том, что мне нужно побывать в «Алжирской деревне». Существуют неоспоримые свидетельства того, что Комсток стоит в центре глубокой ревизии, которая начнется после Колумбовой выставки. Морехшин стряхнула пепел на брусчатую мостовую. – Тесс я нашла также благодаря Пещерам архивов. «Комстокеры» появляются во многих линиях времени. Как и Гарриэт Табмен. – «Дочери Гарриэт». – Софа выдохнула это название так, словно взывала к сверхъестественным силам. Затем она повернулась к Морехшин. – В твоем времени «Дочери» также существуют? – Нет. Вот почему я вернулась в прошлое, чтобы их найти. – Но Гарриэт Табмен является частью вашей линии времени? Похоже, ее слова развеселили Морехшин. – Все мы принадлежим одной и той же линии времени. Она всего одна. – Но вы обе постоянно говорите о том, что линий времени много. И тот «комстокер», Эллиот… Он заявил, что помнит мир, в котором у женщин нет избирательного права. Где же тогда все эти остальные линии времени? – На самом деле это… потенциальные возможности. Версии, которые были отброшены. Невидимые нарративной силе. – Очевидно, внутренний переводчик Морехшин работал на пределе своих возможностей. – В определенном смысле линий времени много, – попыталась объяснить я. – Однако в нашей вселенной существует только одна линия. Все другие остаются лишь возможностями. Каждый раз, когда мы изменяем историю, мы словно вставляем в нашу линию времени фрагмент из какой-либо другой. Чем больше редактирований мы осуществляем, тем больше наша линия времени начинает походить на лоскутное покрывало. Вот почему путешественники помнят много линий времени. Каждый из нас помнит ту линию, которая существовала до внесения изменений. И в памяти каждого путешественника «лоскутное покрывало» свое, несколько отличающееся от всех остальных. – Иногда сильно отличающееся, – добавила Морехшин.
Перейти к странице:
Подписывайся на Telegram канал. Будь вкурсе последних новинок!